- Мама, а папа усы сбрил.

- Разве папа от этого стал хуже?

- Нет. Но усы колются.

Мне всегда неприятно, когда люди вокруг тебя шепчутся и, показывая в меня пальцем говорят, что он упал с большой высоты, разбился вдребезги, но все-таки собран по косточкам и теперь ходит с палочкой. Таким героем быть противно.

Пароходство дало мне и жене путевку на юг и теперь я прощаюсь в больнице с персоналом. Люська расстроена. Мы в палате одни и, поджав ноги сидим на кровати.

- Дядечка, но вы же ее не любите. Как вы можете так просто поехать с чужой женщиной и потом обманывать ее всю жизнь. Вы же даже спать с ней будете, притворяясь законным мужем.

- Придется.

Люська от этих слов подпрыгивает.

- Что значит придется? Вы же фальшивый до основания, а что будет, когда она узнает правду?

- Не знаю.

- Вот видите. А я знаю. Для нее это будет жутким потрясением и она может даже заболеть...

- Типун тебе на язык, сорока.

Люська затихает, потом вспыхивает опять.

- А как же я?

- Ты хотела учиться на косметолога. Расти надо, а то настоящего мужика не приманишь, упустишь.

- Я уже упустила...

- Значит не доросла.

Она вспыхивает и выскакивает из палаты. Я иду в кабинет профессора. Он встает из-за стола и бережно трясет мою руку.

- Я сделал все хорошо. Склеил тебя, но не спас от самого себя. Если не лень будет написать письмо, то тисни несколько строчек.

Он бережно обнимает меня.

- Спасибо вам, профессор.

- Я еще не поблагодарил тебя за коньяк.

Жена и Катя ждут в вестибюле.

- Все? - спросила Елена Ивановна.

- Да.

- Сначала в гостиницу за вещами, а вечером на поезд в Ростов.

- Хорошо.

Мы садимся в такси и тут в окне больницы я вижу зареванное Люськино лицо. Прощай славная девчонка. Дай бог тебе хорошего, стоящего парня.

Евгения Дмитриевна, мать Елены, сразу у порога начала портить настроение.