- Скажите, зачем это надо? На кой черт, замена одной лжи на другую?

- Попозже узнаете, гражданин Полторанин.

Мне кажется, я схожу с ума. Мухитдинов еще что-то пытается сказать, но почувствовав, что я в шоке, махнув рукой, уходит.

Передо мной сидит на табуретке Люся.

- Как же так, дяденька? Прибыли одним, а вам фамилию поменяли.

- Лучше помалкивай. Я сам ничего не понимаю.

- А тот больной, который с вашей фамилией, умер.

- Как умер?

- Сегодня ночью и умер. Его хотели сегодня же на самолете в Москву отправить, а теперь вот похоронят здесь, с почестями говорят. Наш главный врач говорил, из Москвы много важных людей будет.

- Люсенька, только прошу, не проговорись кому-либо о том что знаешь, иначе... иначе тебе и твоим родителям будет плохо.

Люся молчит, раскачиваясь на табурете, потом заявляет.

- У меня нет родителей. Померли. Вот я и зарабатываю санитаркой в больнице.

- Все равно молчи, а то и твоих знакомых затронут.

- Как же вы теперь?

- Так. Если жить буду, буду работать.

- С другой фамилией?

- Даже с другой семьей.

На следующий день Люся взволнованная врывается в палату.

- К вам жена и дочка, то есть того жена и дочка, - уже шепотом добавляет она.

Первым в дверь проходит толстый, потный доктор, за ним симпатичная женщина и девочка пяти лет.

- Ну вот, Елена Ивановна, ваш муж. Идет на поправку. Как себя чувствуете, Иван Васильевич? - уже обращается он ко мне.

- Нормально, - мычу я сквозь бинты.

- Ванечка, господи, как я вся испереживалась.

Она с ужасом разглядывает меня, всего перевязанного, загипсованного и даже без лица, а с маской из бинтов. Слезы бегут по ее милому личику.

- Ребенка испугаешь, не реви. Все будет в порядке.

Дочке не до меня, она с удовольствием качает противовес к моей ноге.