Никита сразу понял — у мамы что-то случилось, едва увидел ее глаза. С раннего детства он именно по ним определял настроение матери, Сауле лишь удивлялась необыкновенной проницательности своего Китеныша.

Она не знала о предательском свойстве собственных радужек. Ее глаза меняли цвет очень легко: от ярко-синего, искристого, в моменты счастливого возбуждения, до почти пепельно-серого, с серебристыми всплесками в минуты отчаяния.

Сам Никита больше любил, когда материнские глаза светились ласковой голубизной, ровно и спокойно. Это означало: все в порядке, его, Никиту, любят, мама ничем не озабочена, сегодня с ней можно поговорить на любую тему. Или поиграть в шахматы. Почитать книгу. Порисовать вместе. Придумать историю, какой никто никогда не услышит.

Никита с пеленок удивлял всех серьезностью и редкой рассудительностью. Как уверяла тетя Таня — ему дано на двоих, самой Сауле в здравом рассудке тетя Таня отказывала напрочь.

Никита нежно любил мать и старательно опекал. Еще совсем малышом цеплялся за пакет с хлебом, когда они шли из магазина: как же — не женское дело носить тяжести! Дома хватался за любую работу, порой больше мешая, чем помогая, но не вызывал протеста матери, лишь признательную улыбку.

Едва научившись говорить, Никита напоминал рассеянной Сауле о забытой на плите кипящей кастрюле с супом, включенном утюге или визите к стоматологу.

Никита ощущал себя мужчиной всегда, как только начал осознавать себя. И всегда чувствовал ответственность за мать. Самую лучшую в мире, в этом он ни секунды не сомневался.

Сауле же принимала его заботу как должное. Она обожала своего Китеныша и держалась с ним на равных. Видела в нем не младенца — человека! — причем с самого рождения, едва малыш улыбнулся ей.

Сауле и сейчас помнила: это случилось на третий день, когда Китеныша принесли кормить. Такой забавный пестрый сверточек, совершенно беспомощный, больше похожий на куклу, и вдруг…