Широкая беззубая улыбка крохотного существа потрясла ее. Голые нежно-розовые десна и неожиданно ясные карие глаза под высокими дугами четко очерченных бровей…

Сердце Сауле зачастило от счастья — теперь она не одна.

У нее сын!

В эти секунды Сауле все простила Нурлану. Свое так внезапно оборвавшееся детство, загубленные планы на будущее, потерянные навсегда родные казахстанские степи, рвущее душу предательство родителей…

Действительно, все простила. И тут же навсегда выбросила Мазитова из головы — маленький Кит — Никита — Китеныш принадлежал только ей.

Ей одной!

Ну, может, совсем чуть-чуть — Татьяне.

Шестилетний Никита отличался и редкой наблюдательностью. Он не мог не замечать, как порой грубо, приказным тоном разговаривают со своими детьми другие матери. Визгливо кричат, призывая домой. Отвешивают шлепки и оплеухи за испачканную или порванную одежду, за сломанную или потерянную игрушку. Некоторые не брезговали отборным матом, если не в настроении и недовольны наследником.

Никита искренне сочувствовал сверстникам. Он не мог даже представить свою нежную, хрупкую Сауле выкрикивающей проклятия или размахивающую ремнем.

Его приятели никогда не откровенничали с родителями, они просто не доверяли им. Никита не сумел бы соврать матери при всем желании.

Промолчать — да, чтобы не расстраивать лишний раз. Но врать? Унижать себя и ее?

Сауле не только мама, она Никите — друг. С ней можно говорить о чем угодно, дома нет запретных тем. Сауле не кричала, как тетя Вера из соседнего подъезда, что он сопляк, щенок, гаденыш и не дорос знать…

Никита до сих пор помнил, как возмутило тетю Веру радостное Санькино заявление, что он теперь знает, откуда берутся дети. Санькина мать даже не поняла: мальчишки в тот день видели, как ощенилась Найда, лохматая остроухая дворняжка, любимица всего двора, чистюля и редкостная умница.