Никита любил эти тихие, неспешные часы. Он забирался на стул и наблюдал из-за материнского плеча, как на девственно белом листе бумаги возникал новый, нездешний, ни на что не похожий мир.

Например, степи. Ровные-ровные, как стол, ни деревца там, ни кустика. Бескрайние, все время разные, как только у мамы так выходило?

То степи яркие, как восточный ковер, и усыпаны разноцветными мелкими цветами. Мама называла их тюльпанами, но они очень мало напоминали те тюльпаны, что продавались в городе.

То степи тусклые, серо-коричневые, с неприятными проплешинами солончаков грязно-белого цвета. Страшные трещины старческими морщинами испещряли эту иссохшую без воды несчастную землю, а мама лишь мечтательно улыбалась: ей нравилось, получается?

И небо на ее рисунках все время менялось от невероятно голубого, почти синего, до белесого, выцветшего от жгучего солнца.

Никита никак не мог угадать, что сегодня видит мама, слепо глядя на березу за окном. Каждый раз на бумаге появлялось что-то новое, совершенно непохожее на привычный мир, и потому притягательное.

Когда мамы не было дома, Никита рассматривал ее рисунки и каждый раз удивлялся: неужели где-то…

Нездешние земли!

Нездешнее небо!

Нездешнее солнце, слишком высокое и яркое!

Странные города. Вдоль улиц тянулись арыки, в них журчала вода, а пирамидальные тополя, высоченные и стройные, совсем не давали тени.

Странные животные. Никита видел таких лишь по телевизору — горбатые, вислогубые, с печальными круглыми янтарными глазами, вечно жующие — это верблюды. Или пузатые серенькие ослики. Длинноухие, забавные, увешанные большущими тюками. На маминых акварелях ослики быстро-быстро перебирали тонкими ножками, спешили на базар.

Странные люди, все как один — широколицые, узкоглазые, черноволосые, непохожие на здешних.