- Хорошо. Почему же вы не могли позвонить в его присутствии?

 Молчит.

 - Почему, если вы считали, что правы вы, а не он, почему же не могли позвонить в его присутствии? Очевидно вы, товарищ Козлов, боялись Мехлиса больше, чем немцев?

 - Вы не знаете Мехлиса, товарищ Сталин, - воскликнул Козлов.

 - Ну, это, положим, неверно, товарищ Козлов. Я-то знаю товарища Мехлиса. А теперь хочу вас спросить: почему вы жалуетесь? Вы командовали фронтом, вы отвечали за действия фронта, с вас за это спрашивается, вы за это смещены. Я считаю, что все правильно сделано с вами, товарищ Козлов.

 Потом, когда Козлов ушел, он повернулся к Рокоссовскому и, прощаясь с ним, сказал:

 - Вот такой интересный разговор, товарищ Рокоссовский...".

 Разговор, действительно, интересный. Но для нас совсем с другой стороны.

 Проштрафившийся генерал просится к нему на прием.

 О чем с ним разговаривать? По его вине провалена важная операция, приведшая к далеко идущим тяжелейшим последствиям. По его вине погибли люди. И он явно не чувствует за собой вины за их гибель. Да что вины, просто ответственности за случившееся.

 Заметили? Сталин слушал его долго. Не перебивая. Полностью дал выговориться.

 Дал привести все доводы, которые тот считал нужным привести.

 Да ещё спросил в конце - всё ли и до конца высказал генерал Козлов?

 То есть еще раз, уже после того, как решение было принято, проверил себя: правильно ли поступил?

 Как это соотносится с образом безапелляционного властителя?

 Вы сами представьте себя в роли подчиненного, объясняющего какие-то обстоятельства дела разгневанному начальнику. Любому, встреченному вами в жизни. Подумайте, на какой минуте вашего монолога он вас прервал бы, чтобы сказать, что все понял и т.д.?