А человек повторял:

— Сегодняшняя биология — это Монблан, нет, Эверест фактов и выводов, тысячекратно проверенных, нерушимых. Прошли времена, когда мог явиться некто и этак, тросточкой, разворошить, точно муравейник, все добытое до него. Наше дело — прилежно смотреть в микроскоп, нумеровать щетинки, вычерчивать вариационные кривые. Новый Дарвин немыслим. Будем довольны, если нам удастся прибавить к Эвересту свою щепотку песку.

Он был современником Павлова, Мичурина, Вильямса — гигантов, которым не перед кем было во всей истории естествознания склонить голову. Но словно повязка закрывала его глаза. Только в далеком прошлом он замечал создателей «Эвереста».

А в науке как раз, когда он говорил об этом, уже рушилось «нерушимое». Самоуверенные теории, преподаваемые в университетах, догмы, которые претендовали на неоспоримость таблицы умножения, оказывались в неподкупном, мощном свете нового знания грубыми ошибками, пристрастным толкованием предвзято подобранных фактов. Все увидели, что «тысячекратно проверенные выводы» зачастую только передержки, взятые напрокат из буржуазной идеалистической биологии.

Отметались не какие-нибудь второстепенные частности. Бой закипел вокруг самых основ биологии. Через всю историю ее, мы знаем, и раньше проходила борьба нового со старым, живого с мертвым, материализма с идеализмом. Но никогда еще не велась она с такой непримиримостью и уверенностью, и никогда не вмешивалась в теоретические разногласия практика такого размаха.

Словно были разорваны путы, связывающие древнюю науку о жизни. Глубокое и точное понимание жизненных явлений становилось на место мертвенных догм, недомолвок, пристрастных толкований. И так неотразимы были доказательства действенной силы этого понимания, что для всех лучших представителей биологии, каких бы взглядов прежде они ни держались, стала очевидной невозможность оставаться при старых воззрениях.