Поднялась целая буря - отшельник бесился, его рычание разносилось над лесом, как раскаты августовских громов. Молодые деревца, вырванные с корнем, летели во все стороны, земля, подбрасываемая вверх могучими лапами, долетала до нас, засыпала глаза и рот. Маленький камешек угодил мне прямо в верхнюю губу, и я ощутил во рту вкус крови.

Лес вокруг замер. Кроме треска деревьев, ломаемых бурым братом, и его рычания ничего не было слышно. Маленькая трясогузка, севшая около меня на ветку, так оцепенела от страха, что я мог бы взять ее рукой.

Подножие нашего дерева выглядело так, будто здесь вели бой сто воинов. В зеленом мху виднелись черные пятна ободранного дерна, в воздух все еще летели ветки, комья земли и клочья медвежьей шерсти, вырванной им самим в бешеной ярости. Даже Танто замолк и смотрел на отшельника глазами, больше напоминавшими мои, - глаза испуганного ути, а не взрослого охотника.

Тени деревьев вновь начали ложиться косо. Не знаю, не помню, сколько времени могло пройти с тех пор, как мы снова залезли на дерево. Стиснутые на ветках пальцы деревенели, перед глазами мелькали темные пятна.

Внезапно я ожил: Танто, выпрямившись и приложив руки ко рту, издал высокий и громкий крик. Медведь замолчал и, подняв морду кверху, начал недоверчиво нюхать воздух, еще на минуту лег у подножия нашего дерева, зализывая раненую лапу и принюхиваясь.

Тут услышал и я что-то вроде далекого фырканья коней и топота копыт по мягкому грунту. Танто снова начал кричать.

А медведь, по-видимому, учуял, что ему угрожает опасность, вскочил и быстрой рысцой скрылся в лесной чаще.

Нас спасли Овасес и Большое Крыло. Никто из них не промолвил ни слова, но Танто, рассказывая о том, что произошло, опустил голову и смотрел в землю так же, как это делал я, когда мне приходилось признаваться в какой-нибудь мальчишеской глупости.