Три человека с чувством любопытствующего оживления смотрели на него в упор, Кислицын сказал:

- Куда же, если не секрет, едете?

- А, боже мой, - уклончиво ответил проезжий, - мало ли где живут... Он заметил по выражению лица Кислицына, что собеседники готовы рассмеяться и что его слушают с удовольствием. - Вы думаете, конечно, что я словоохотлив, - верно, поговорить люблю, это здорово, к тому же дух мой опережает меня, и теперь он далеко, а это действует, как вино. Так что же? Да, вы спрашиваете... У вас здесь еще зима, а там, - он махнул рукой в угол, начало весны.

- Весна дальнего севера, - брезгливо сказал Гангулин, - не очень приятна. Бледное солнце, изморозь, сырость, чахоточная и нудная эта весна здесь.

- Весна в наших краях, - заговорил, помолчав, проезжий, - весна сильная, такая веселая ярость, что ли. В один прекрасный день всходит весеннее солнце и толчет снег; он загорается нестерпимым блеском, сердится, пухнет, проваливается и вот: черная с прутиками земля, зеленые почки, белые облака, вода хлещет потоками, брызжет, каплет, звенит; так вот некоторые у рукомойника женщины утром - смокнут до нитки. Потом земля сохнет, - тоже быстро, появляется трава, коровы с бубенчиками и вы, - в белом костюме, на руке же у вас висит нежно одна там... шалунья. Ей-богу.

- Даже слюнки потекли, - сердито сказал, смеясь, Гангулин.

Кислицын, не переставая улыбаться, кивнул безотчетно головой, и всем троим глянул в лицо апрель, когда синяя разливается холодными реками весна.

- Вы жили в деревне? - после недолгого молчания спросил Кислицын.

- Да.

- Как там?

- Плохо.

- А ссыльные?

- Нос на квинту.

- Да, - угрюмо сказал Гангулин, - вы жили, может быть, всего дня два, но проживи вы два года... Это я к тому, что тяжело жить.

Проезжий ничего не ответил. Затрепанный номер иллюстрированного журнала, валявшийся на столе, привлек его внимание; он перевернул несколько страниц, пробежал глазами рисунок, стихотворение и встал.