- Господи! - воскликнул Лефти. - А мы-то прошли только около восемнадцати! Эта чертова скала тверже, чем сердце скряги. Наконечники тупятся, как будто они из олова, а не из стали.

- Не думаю, что порфир следует за естественной впадиной, - продолжал Лайман. - Мне кажется, он должен находиться на обычном уровне, как если бы его заливали сюда в жидком виде.

- Если эта скала когда-либо была жидкостью, - прервал его Лефти, - то проклятые пирамиды сделаны из каши.

- Неизвестно, сколько нам еще придется пройти, - спокойно продолжил Лайман в ответ на слова Лефти. - Толщину скалы мы оцениваем только по рельефу местности. Другие это тоже видели, поэтому нам и удалось так легко получить права на этот участок. Но главное это то, что под этим пластом находится золото.

Внезапно он остановился. Наблюдавший за ним Джим Стоун вдруг увидел, как добрые морщинки в уголках глаз и у рта исчезли, а вместо них появились глубокие жесткие складки. Серые глаза его вспыхнули, и взгляд стал твердым. Даже борода, казалось, ощетинилась. Лайман вдруг как будто помолодел. Движения его, обычно неторопливые, стали координированными, целенаправленными, быстрыми.

Одной рукой он отодвинул Стоуна, а другой потянулся к кобуре с шестизарядным револьвером, висящем на его правом бедре. Стоун поверх его плеча заметил, что посетители бара вскочили со своих мест и жались к стенам и стойке. Бармен исчез. Дверь открылась, и в ее проеме в лучах заходящего солнца возник силуэт мужчины. В освещенной солнцем фигуре было что-то зловещее. Между его согнутым локтем и телом возник яркий треугольник света, который сначала увеличился, а потом снова сомкнулся, подобно затвору фотокамеры. Раздался выстрел, и почти тотчас же другой. Лишь на долю секунды незнакомец опередил Лаймана. Стоуну показалось, что он слышал звук удара пули, попавшей в грудь Уота Лаймана. Лайман отшатнулся назад, хватаясь за край стойки. Потом раздался глухой стук. Человек в дверном проеме рухнул на пол, и револьвер выпал из его рук.