А Михась между тем лежал на постели, уже одетый в новенький мундир и белые перчатки, окоченевший, равнодушный и безмятежный. Наконец, тело положили в гроб и перенесли на катафалк, а кругом в два ряда поставили свечи. Комната, в которой бедный ребенок просклонял столько латинских слов и решил столько задач, казалось, превратилась в часовню. Закрытые ставни не пропускали дневного света, и желтые мерцающие огоньки свечей придавали ей торжественность костела. Ни разу с того дня, когда Михась получил последнюю отличную отметку, я не видел у него такого безмятежного лица. Его тонкий профиль, обращенный к потолку, спокойно улыбался, как будто мальчику полюбилась вечность смерти и он был счастлив. Мерцание свечей придавало его лицу и усмешке видимость жизни; казалось, он улыбался во сне.

Постепенно стали сходиться мальчики, товарищи Михася, не уехавшие на каникулы. Глаза их удивленно раскрылись при виде свечей, катафалка и гроба. Может быть, эти маленькие "мундиры" удивляла серьезность их товарища и его новая роль. Еще недавно он был среди них, гнулся, как и они, под тяжестью ранца, набитого немецкими книгами, получал плохие отметки, выслушивал брань и публичные выговоры, имел плохое произношение, каждый из них мог его дернуть за волосы или за ухо, а теперь он был настолько выше их и лежал такой торжественный, спокойный в окружении горящих свечей. Все приближались к нему с уважением и некоторым трепетом, - даже Овицкий, первый ученик, теперь не много значил по сравнению с ним. Мальчики, подталкивая друг друга, тихонько шептались, что теперь он ни на кого не обращает внимания, что, если бы пришел даже Herr Inspektor*, он бы не вскочил, не испугался, а улыбался так же спокойно, - что он "там" может делать все, все, что захочет: шуметь, как вздумается, и разговаривать даже по-польски с маленькими крылатыми ангелочками.

______________

* Господин инспектор (нем.).

Перешептываясь, они приближались к свечам, стоявшим двумя рядами, и, прочитав "вечный покой" Михасю, робко отходили.