интеллектуального слоя). При этом обращает на себя внимание, что, хотя понимание связи будущего России с восстановлением

качества “сословия интеллектуалов” в ряде случаев и имеет место, над тем, насколько это вообще достижимо, есть ли хотя бы

дрожжи, на которых могла бы возродиться прежняя культура, задумываются мало, потому что коренное отличие создавшего ее слоя

от современного советского в полной мере не осознается. Тяжело дается и преодоление современным интеллектуалом сознания своей

социальной неполноценности. Основой идеологии всякого тоталитарного режима является общеобязательный культ “простого

человека” (именно это роднит казалось бы совершенно разные по устремлениям тоталитарные идеологии), и после десятилетий

обработки в соответствующем духе, “работник умственного труда” до сих пор не осмеливается подняться до осознания

противоестественности навязанных ему постулатов.

Главное же состоит в отсутствии преемственности между образованным слоем исторической России и современным, а именно

социальная самоидентификация пишущих накладывает сильнейший отпечаток на освещение проблем бытия интеллектуального слоя.

Старый интеллектуал (вне зависимости от его политических взглядов) и советский - совершенно разные люди. В дореволюционной

России представитель образованного слоя рассматривался “простым человеком” (“мужиком”) как “барин” - будь то сельский учитель

или губернатор. Интеллектуал же, созданный советским строем, есть по своей психологии и самоидентификации, в подавляющем

большинстве, именно “мужик”. Но если прежний “мужик”, при всей неприязни к "барину", испытывал к дореволюционному

интеллектуалу традиционное уважение (прекрасно отдавая себе отчет в существующей между ними разнице), то советский

интеллигент такого уважения не испытывает, считая себя не менее "культурным" (да еще, пожалуй, - более, ибо советская культура,