Мейсон нахмурился:

– Мне послышалось, вы говорили о растрате четверти миллиона?

– Да... в некотором смысле.

– Не понимаю.

– Отец Дезире хотел, чтобы я сохранил то, что он оставил, но он вовсе не запрещал мне покупать и продавать. В частности, у него был пакет акций компании «Стир Ринд Ойл», которые я продал, не говоря никому ни слова, так же как и бумаги других, таких же неперспективных компаний, к которым он испытывал слабость по личным причинам. Сумма, которую я получил после продажи этих акций, оказалась значительной, и я разделил ее на три части. На первую я купил надежные ценные бумаги, на вторую приобрел акции, которые, по имеющимся у меня сведениям, имели серьезные шансы повыситься в цене. На последнюю треть я приобрел земельные участки в районах, которые, на мой взгляд, должны были быстро развиваться. Позднее я продал все это с большой выгодой, и таким образом возникла сумма в четверть миллиона.

– Но разве вы не были обязаны ежегодно отчитываться наследнице в своих действиях?

– Я никогда этого не делал, и она никогда не требовала у меня отчета.

– Она никогда не интересовалась, что стало с ее деньгами?

– Ей казалось, что она знает. Сейчас она уверена, что у нее не осталось ни цента, поскольку я ежемесячно давал ей не менее двух тысяч долларов с самого дня смерти ее отца.

– Две тысячи долларов в месяц? Полагаю, она должна была откладывать часть этой суммы?

– Напротив, у нее вскоре появились долги. Нет большей простофили в денежных делах, чем она, простите за вульгарное выражение. Она не стеснялась занимать у кого только можно. Тогда я положил все деньги на свое имя.

– Вы совершили все виды преступления – растрату, присвоение имущества, злоупотребление доверием и тому подобное.

Мейсон переглянулся с Деллой, сидевшей в углу комнаты.

– Да, – подтвердил Даттон, – но я продолжаю считать, что поступил правильно.