Алехин был солдат, стоявший в это время на часах. Цапля помолчал немного, придумывая, что бы такое сказать поязвительнее Банникову, и вдруг прыснул:

- Это, Машка, ты! Вот ты эдак, расщеперившись, стоишь.

Банников молча улыбнулся, взял нож и отрезал кусок хлеба от каравая.

- Ужин-то не несут, кашицу-то нашу, - сказал он. - Дай-кось хлебца хошь пожую, что-то есть охота.

Разводящий поднял голову. У него было худое, загорелое лицо и маленькие черные усы. Он протянул руку к Цапле и сказал, зевая:

- Покажь!

Цапля подал рисунок унтеру и глупо захохотал.

- Машка, расщеперившись, стоит, - с трудом сказал он сквозь смех. - Не хочет признавать своего патрета.

- Вовсе не похож, - сказал разводящий. - Банников - парнишка румяный, как яблочко, а ты огородную чучелу изобразил.

Цапля надулся. Он ожидал, что унтер поддержит его, и они вдвоем подымут на смех молодого солдата, прозванного "Машкой" за скромность и застенчивость. Он пожевал губами и сказал:

- Сущая девка энтот Банников. Банников! А может, ты девка переряженная, а?

Унтер улыбнулся, жуя хлеб. От движений челюстей шевелились его маленькие, острые усы, и казалось, что они помогают жевать.

Довольный Цапля продолжал.

- Позавчера в газетах писали, будто Банников наш к ротному ночевать ходит. Правда, штоль, ась, Банников?

Банников смотрел в стену и конфузливо улыбался, ожидая, когда кончится у Цапли прилив веселости. Потом шмыгнул носом, покраснел и сказал, проглотив хлеб:

- А пускай их пишут! Попишут да и перестанут. Скоро, чай, сменяться. Смена-то моя ведь!

- Ну, так что? - спросил Цапля.

- Кашицу долго не несут, - зевнул Банников. - Без горячего скушно.

- Ишь ты, деревенский лапоть, - наставительно сказал унтер, хотя сам с удовольствием похлебал бы теперь горячей жидкой кашицы. - Солдат по уставу безо всякой кашицы должен обойтись. Терпеть и голод и холод.