Впрочем, здесь следует учитывать одно немаловажное обстоятельство. Историография в эпоху Римской империи была весьма политизированной. И, понятное дело, объективности меньше всего следовало бы ожидать в описании историками современных им событий. Та или иная характеристика происходящего могла вызвать недовольство сильных мира сего. Не случайно, например, от I в. н. э. сохранилось совсем немного исторических сочинений, вышедших из среды сенаторской оппозиции, а такой известный римский историк, как Тацит (младший современник Иосифа Флавия), сумел опубликовать свои труды только после смерти императора Домициана, развернувшего настоящий террор против сенаторов (за что и [26] был проклят сенатом). «Смелый» вызов Иосифа Флавия своим коллегам-историкам, увлекавшимся описанием древностей, вытекал не только из его воззрений на задачи истории, а и из того факта, что его труд благополучно прошел императорскую цензуру и получил одобрение.

Однако и сам Иосиф Флавий, как уже отмечалось, почти половину своего труда посвящает событиям, отстоящим на годы, десятилетия и века от восстания 66-73 гг.

В предисловии к «Иудейской войне» ее автор старательно подчеркивает, что именно он дает наиболее объективное изложение событий, произошедших при нем в Иудее. Он обосновывает это тем, что, в отличие от других историков, не собирается превозносить ни силу римлян, ни отвагу его соотечественников. Но тут же, по сути дела, сам поясняет, что его сочинение будет не чем иным, как панегириком могуществу Рима — умаление силы иудеев и изображение легкости покорения римлянами Иудеи, по его словам, уменьшает подлинное величие римской победы.

Иосиф Флавий был не чужд и такому приему античной историографии, как описание разного рода предзнаменований, вещих снов и т. п. (характерный пример — предсмертный сон Глафиры, увидевшей своего казненного супруга, который обещал забрать ее к себе).