— А могила Тохана Казрета вот там, среди прочих, — показывает Коныс. — Он обладал даром ясновидца, что-то предсказывал. И вот поверье такое   есть,   почему  здесь молу  построили   и   паломничество идет. В особый день здесь люди собираются.  Женщины,   дети,   больные. И вот они там ночуют. И исцеляются.

— А   когда   появился   нур? — спрашивает Нелли Викторовна.  — При жизни еще или после?

—  Наверное, после... Не знаю, — разводит руками Коныс.

— Что такое нур? — тихо спрашиваю я Таукенова, чтоб не нарушить торжественную тишину.

— Святое свечение. Аура над человеком или его могилой. Астральная сила. Хотите внутри посмотреть?

Открываем со скрипом железные двери каменной юрты и входим вовнутрь. Темно. Одно единственное окошко на юг еле прорисовывается в черной стене. Таукенов щелкает зажигалкой. И тогда лишь на миг открывается внутреннее пространство: земляной убитый пол, черный сводчатый потолок, окно, затянутое полиэтиленовой пленкой, и, наконец, низенький столик в углу с самоваром, посудой, ведром, старым примусом.

— Видите? Даже продукты лежат, — говорит Таукенов, в это мгновение зажигалка гаснет, и опять темнота обволакивает нас. Остались одни голоса.

— Я заметила даже войлок у двери... — голос Нелли Викторовны.

— Должен  быть тюк с  одеялами... — это Коныс.

И опять темнота, тишина... И я чувствую, как зубы во рту у меня начинают гудеть. Вот этот самый нур!

Снаружи слышится снежный скрип, открывается дверь, и в проеме ее, окруженный ночными звездами, появляется силуэт. Силуэт говорит нам голосом Леонида Дмитриевича:

— Где вы здесь, братцы? Я уже замерз ждать.

Мы молча выходим наружу. Над холмами висит молодой месяц. Стоим у молы и смотрим, как зачарованные, на него. С одной стороны, мола, с другой — месяц.

— Аи кордум, аман кордум, ахретти имам кордум, — бубнит Коныс, глядя на него, и умывает лицо ладонями.