В юрте наступила тишина. Все слушают.

— Данила решил не упрямиться, — продолжаю я, — и поехал к Батыю сдаваться. Войдя в юрту Батыя, князь, по монгольскому обычаю, поклонился, — и я тоже в это время поклонился, выбрав для этого Коныса:

— Здравствуй, батька!

Коныс наклонил величаво голову.

— Батый отвечал ему ласково, — продолжал я; — Данило! Чему еси давно не пришел? А ныне оже еси пришел, то добро же!  Поеши ли черное молоко, наше питье — кобылий кумыс?

Тут я изменил голос и хрипло, за Данилу, отвечал:

—  Доселе семь не пил, ныне же ты велишь — пью!

Батый же на это сказал:

— Ты уже наш, татарин, пий наше питье!

И тут, вместе со всеми, выпил я третью кясушку кумыса...

В это время открылись двери юрты, внесли еще один дымящийся поднос с мясом.

— Это  куйрык-бауйыр, — тихо сказала мне Нелли Викторовна. — Жаркое из конской печени.

— Ты что? — спросил Таукенов Ибраева. — Жеребенка зарезал? Откуда конина?

Но степной генерал отмахнулся и кивнул Конысу:

— Давай.

— А вот сейчас мы посмотрим, насколько ты наш, татарин, — с шуточной   угрозой   обратился   ко мне Коныс. Он взял с подноса кусок конской печени, макнул его в чашку с айраном — кислым молоком — и поднес его к моему рту.

—  Ешь, Данило!

И я, как галчонок, открыл рот и ухватил зубами протянутый кусок. В юрте засмеялись и захлопали в ладоши.

Вот   теперь, — сказал мне Коныс довольно, — я верю: ты наш, казах!

— Братание состоялось!

Таукенов, глядя на Коныса, покачал головой:

— Тебе один раз уже за это попало! — и пояснил: — Его в акимат вызывали. За американца...

...Читая «Ясу», свод степных уложений Монгольской империи, я знал об этом обычае, введенном самим Чингисханом: кормление с рук.