Меня удивило, что через три дня после ареста дед написал рукописную записку на имя наркома внутренних дел Ежова о готовности дать чистосердечные показания о своей контрреволюционной деятельности, но никаких следов этих чистосердечных показаний в уголовном деле не оказалось. Судя по материалам дела, первый допрос состоялся только в январе 1938 года. В то же время, судя по материалам реабилитации 1956 года, подшитым в этом же деле, деда неоднократно вызывали на допросы и «выбивали» из него показания. Но где эти протоколы с «выбитыми» показаниями, почему их не оказалось в деле?　

Ознакомившись со стенограммой процесса Тухачевского, я понял, что с этим процессом тоже не все так просто. Моя убежденность в том, что Тухачевского и его коллег просто заставили под пытками оговорить себя, оказалась серьезно поколеблена, поскольку, судя по стенограмме, они давали свои показания достаточно искренне. После　ознакомления со стенограммой процесса я пришел　к выводу, что все-таки «заговор военных» или что-то тому подобное в Красной Армии был.

Я вышел из здания КГБ на Лубянке в большом смятении.

Во-первых, я понял, что уголовное дело моего деда было подвергнуто «чистке» и из него были удалены какие-то очень важные документы. Очевидно, эти документы были изъяты в период «хрущевской оттепели» в процессе реабилитации деда.

Во-вторых, «заговор военных» в Красной Армии все-таки был.　

А потом начались события, связанные с гибелью Советского Союза, и мне стало не до　«дел давно минувших дней».

Мой отец очень тяжело переживал распад страны. Это удивительно, но, невзирая на то, что　в результате трагических событий 30-х годов была сломана вся его жизнь, большего патриота нашей страны мне не приходилось встречать.　Погибла его страна, и через полгода, 17 июля 1992 года, в возрасте 65 лет в результате сердечного приступа скончался и он.