— Да, в архиве.

— Скажи, Алексей Иваныч, а смерть Олега Гребешкова не могла быть связана со службой? Рассматривали вы эту версию?

— Разумеется. В нашем деле версию о связи убийства с профессиональной деятельностью рассматривают обязательно.

— И?

— У нас нет никаких оснований связать смерть Олега со служебными делами.

Тем более, как ты сам понимаешь, архив — это архив. Если бы он был опером или следаком… Тогда, разумеется, можно было бы предположить мотив мести. Хотя и это предположение почти из области фантастики. А архивист? Ну ты же сам понимаешь…

— А что он был за человек?

— Нормальный мужик. Историк по образованию. К нам пришел после универа. В девяностом году. Ты сам прикинь — девяностый год! Нас же тогда травили по-черному: палачи! Душители!

Бериевские недобитки… А человек пришел к нам. На оклад копеечный и перспективы туманные.

— А что же привело его к вам? Я бы понял, если бы он пришел на оперативную работу, за, так сказать, «романтикой чекистских будней»… Но в архив!

— Олег — историк. Очень увлеченный был человек… Рассчитывал в нашем архиве найти материалы по Троцкому.

— Нашел?

— Не — знаю. Но крайне маловероятно.

— А в вашем архиве, кстати, есть документы Троцкого — письма, дневники?

— Ты что — смеешься? Такие вещи в Москве.

— Точно?

— Точнее некуда, Андрей Викторович.

К нам не раз поступали запросы от музеев, из научных организаций… Дали бы с радостью, но ни одной бумажки с подписью Льва Давидовича у нас нет.

— Странно, — сказал я. — Может быть, уничтожены?

— Нет, Андрей, у нас ничего не уничтожается… На наших папках стоит гриф «Хранить вечно»… В Москве, в августе девяносто первого, жгли агентурные дела.

Но это другая песня. Это было, когда толпа на штурм главного здания КГБ СССР пошла.

— Да, я в курсе…

— Ну а теперь колись, инвестигейтор: хочешь заняться убийством Гребешкова?