— Лежи, дура, — прошептал я.

— Пустите, — сказала она.

— Лежи, говорят… Шмальнет над полом, и все — салют Мальчишу!

Я ждал второго выстрела, но его не было. Я сказала Полине в ухо: выползаем, — и пополз вон, собирая на светлые джинсы пыль. Следом выбралась Полина…

— Забей гол Японии, — сказал я.

— Что? — сказала она. — Какой Японии?

— Японской… Ты зачем пришла? Я тебе велел в машине сидеть.

— Не ругай меня, Андрюша. Мне очень страшно… Он нас убьет?

— Будешь соваться — убьет, — пообещал я. — Милиция тут есть?

— Кто?

— Милиция, Полина… Ми-ли-ция.

— Наверное, — неуверенно сказала она.

— Иди ищи.

— А ты?

— А я тут погуляю, — ответил я.

Полина пошла по дорожке. Два или три раза оглянулась… Красивая женщина, подумал я.

Она ушла. Я поднялся с крыльца и пошел вдоль дома. Я обогнул дом… Одно окно гостиной было плотно зашторено, но во втором между шторами был просвет. Я осторожно заглянул. Островский стоял ко мне спиной, пил водку из горлышка. Пламя камина освещало темную комнату.

Островский поставил бутылку на стол, взял со стола тетрадку. Вырвал из нее листок, скомкал и вытер им лицо. Потом швырнул листок в камин. Комочек бумаги вспыхнул… Рукописи, значит, не горят?

Признаюсь мне хотелось задушить Федьку — этого маленького подленького Геростратика, страшную «жертву режима»… А если не задушить, то хотя бы разбить морду.

А Федька вырвал вторую страницу, потом третью. Ах, как они вспыхивали! Я постучал по стеклу — Островский сразу обернулся, схватил со стола ружье… Я присел, крикнул:

— Федор! Федор, давай поговорим.

Сверху меня осыпало стеклом и щепками от рамы. Просвистела дробь… Вот ведь сволочь какая!

— Эй, Об-обнорский! — закричал Федька. — Т-ты живой?

— Живой я, Федя. Хватит тебе стрелять-то. Выйди, поговорим.