У нее был немножко сонный вид, она не испугалась, только чуть побледнела.

Ее увели.

Бросившись прямо на пол, я долго плакала, затем не то что успокоилась, но взяла себя в руки: некогда было горевать. "Костя был офицером у них… Может, он сумеет помочь?" — подумала я. Набросив на голову мамин ситцевый платок, я побежала к Танаисовым.

Голубоватый, чуть туманный, поднимался над спящим городком рассвет. Липы шелестели блестящей от росы листвой. Было холодно. Над светлеющей Волгой, словно ковер-самолет, плыл клочок тумана.

Где-то закричал петух, ему отозвался другой…

Танаисовы жили неподалеку. Я громко постучалась в окно, и оно почти сразу распахнулось. Костя, в полотняной сорочке, вопросительно смотрел на меня.

— Тетю Лелю сейчас арестовали, — срывающимся голосом сообщила я.

Он продолжал смотреть, как будто не понимая, а меня все сильнее била дрожь.

— Войди в дом, — сказал он коротко и пошел отпирать дверь. Когда я стала вполголоса рассказывать, как взяли Лелю, в комнату вошла Софья Кондратьевна в наброшенном на плечи пеньюаре.

— Какой ужас! — протянула она, и ее дряблые щеки затряслись. — Я говорила, что безумием было ей оставаться. Ну почему она не эвакуировалась?

— Н-не могла она оставить детей и больную Марусю, — резко бросил Константин.

— Надо ей передачу собрать, — заволновалась Софья Кондратьевна. Костя как-то странно посмотрел на мать, лицо его перекосилось.

— На беду, я в плохих отношениях с полковником, — глухо произнес Костя, он меня не терпит. Солдафон, к тому же дурак, это хуже всего. Такого не убедишь!

Я заплакала и, уцепившись за Костю, стала умолять спасти тетю Лелю. Он кое-как успокоил меня и, наскоро одевшись, проводил до дому.

Лика уже проснулась. Она стояла босиком в длинной рубашонке посреди комнаты и озиралась.

— А где тетя Леля? — спросила она.