Когда стемнело, мы тщательно завесили окна и зажгли лампу электростанция в полном составе эвакуировалась.

Лика и Вовка не хотели больше играть, но и не капризничали, присмирели и все жались к тете Леле. Они боялись.

Вечером зашел Шемякин, принаряженный, как на пасху. От него разило спиртом, глаза были мутны. Не спрашивая разрешения, он прошел по комнатам, топоча сапогами.

— Запустили дом-то мне, — проворчал он, — известное дело, не привыкли в таких хоромах жить. Придется вам перебраться в прежнюю.

Заметив, что тетя Леля морщится от запаха спирта, он объяснил нагловатым тоном:

— Извините, барышня, выпил на радостях, по поводу благополучного вступления.

У Шемякина была очень странная манера раздвигать пальцы рук, как веер.

— А вы, значит, не успели смыться, Елена Ефимовна, — подмигнул он тете Леле.

— Вам что угодно? — холодно осведомилась тетя Леля.

— Да ничего, зашел дом поглядеть. А вы… как бы вам беды не было, барышня. Ведь все в городе про ваши подвиги знают.

Он медленно развернул свои «веера». С его красного, пористого носа капал пот.

— Мне некогда, у меня больная…

Тетя Леля ушла. Я смотрела на объявившегося домовладельца.

— Гордая, — прошипел он вслед тете, — а чем гордиться-то? Из самой что ни на есть простой семьи — мастеровые. Тьфу! Погордишься ты у меня! — Показав еще раз «веера», он быстро скрылся.

Я уже хотела запереть калитку, когда во двор скорыми шагами вошел, почти вбежал, высокий стройный офицер: Золотые погоны горели на его плечах. Я было попятилась, но офицер, радостно смеясь, поднял меня на руки и расцеловал в обе щеки. И я узнала Костю Танаисова.

2

Отец Кости был инженером по строительству маяков, а мать, Софья Кондратьевна, преподавала французский язык в гимназии. Там она и обратила внимание на Лелю. Софья Кондратьевна восхищалась Лелиными способностями, красотой, волосами. Она учила Лелю играть на рояле, следила за ее успехами во французском языке, давала читать книги из своей библиотеки.