Но в тот вечер им не спорилось, грустно было, надвигалась разлука… Костя попросил ее спеть. Леля неохотно, но послушалась. Она сама себе аккомпанировала. Софья Кондратьевна торопливо уступила ей место. Сначала Леля пела несколько вяло, но потом разошлась и стала петь, как только она это умела — с душевной проникновенностью и задором. Спела несколько романсов Глинки, народные русские и цыганские песни. Спела и любимую Костину "Ты все грустишь у ниши голубой".

Я посмотрела на Константина. Он сидел в старинном низком кожаном кресле возле окна, плотно завешенного тяжелой пыльной шторой. Глаза он закрыл рукой, будто от света, но мне показалось — в них сверкнули слезы.

И вдруг Леля, круто изменив аккомпанемент, запела громко и торжествующе:

Смело, товарищи, в ногу, Духом окрепнем в борьбе. В царство свободы дорогу Грудью проложим себе.

Леля исполняла эту песню как гимн — с радостной и гордой торжественностью. В комнату, полную старых вещей, словно буйный ветер ворвался, словно все окна и двери настежь.

Леля пропела до конца и встала, выпрямившись, разрумянившаяся, блестя глазами, грудь ее высоко поднималась, словно она на бой кого-то вызывала. Костя молча смотрел на нее, глаза их встретились, он первым отвел взгляд.

Это был последний вечер, который мы провели с Костей.

На другой день он исчез из города. Тетя Леля не хотела больше и говорить о нем. Но Софью Кондратьевну она все же изредка навещала. Помогала одинокой старухе, чем могла.

И вот теперь не кто иной, как Костя Танаисов, стоял перед дверьми в форме деникинского офицера. Я всегда любила Костю, хотя он часто дразнил меня, наделяя всякими непонятными прозвищами, вроде "великий философ", "маленький стоик" и тому подобное.

Меня потянуло прижаться к нему, как к родному, но вражеский мундир, особенно погоны, пугали и отталкивали.