Костя был очень хорош собой: русый, черноглазый, со смелым разлетом темных бровей на высоком выпуклом лбу.

В тот вечер, впрочем, он выглядел неважно, уж очень расстроился днем. В городе была объявлена регистрация бывших офицеров, и Костя боялся.

— Ведь я только случайно не сделался жертвой солдатского самосуда, рассказывал он, по привычке чуть морщась. — Октябрьская революция застала меня в госпитале. Товарищи по полку рассказывали, как с них срывали погоны.

— А они бы предложили свой опыт и знания большевикам, вот как генерал Бонч-Бруевич, никто бы им и слова плохого не сказал, — запальчиво воскликнула Леля. — Я от брата знаю, что многих царских офицеров принимали в Красную гвардию на честное слово. И те верно служили народу.

— Только не в провинции, — махнул рукой Костя, — здесь опасно нос высунуть из дома, того и гляди, тебя прикончат. А за что? Меня-то за что? И он продолжал удрученно: — Не думай, что я за царя или за Временное правительство. Нет. Правящие классы России допустили по отношению к народу слишком много жестокого и несправедливого, за что они теперь и расплачиваются. Но я думаю, что вряд ли будет лучше, когда шагнут из грязи да в князи. Купец сменил дворянина, стало еще хуже.

— Мы делаем революцию не для того, чтобы кто-то там шагал из грязи в князи, а для того, чтобы князей не было, — твердо отчеканила девушка. Никакие вельможи народу не нужны. Неужели так трудно запомнить эту истину? Народ есть единственный создатель всех ценностей, так ему и быть хозяином на земле. Так все просто!..

— Тебе все кажется таким простым? — удивился Костя и даже остановился.

— А ты все непомерно усложняешь.

— Не знаю… Не знаю, за кем идти, за кого биться, но не может мужчина в такие дни сидеть дома.

— Ты еще болен, — поспешно вставила Софья Кондратьевна. Леля зябко куталась в пуховый платок.

Обычно их споры кончались тем, что тетя Леля хватала меня за руку и уходила, не прощаясь.