Я же заранее предвидела, что тебе там будет нестерпимо. Но плохо, что ты мешаешь все в одну кучу. Какие-то матросы били зеркала в вагонах первого класса, где-то солдаты побросали из окон кадетов, и ты говоришь: у вас тоже жестокость. Но ведь это побочный продукт революции, ее шлак. Ты пойми: у народа накипело на сердце. Сколько обид, унижений! Но скоро все войдет в норму, уже ведь входит-дисциплина! Костя, милый, какая жизнь будет, когда народ возьмет власть в свои руки!.. Свобода! Понимаешь, человек наконец вздохнет полной грудью. Никто не будет хозяином другого, все равны. Возможность трудиться по призванию! Ведь это самое большое на земле счастье! А до сих пор это счастье выпадало на долю немногих. Подумай, тысячи людей так и сходили в могилу, не проявив полностью ни своего ума, ни способностей, ни отпущенных им природою сил. Это страшно, Костя. Вот для чего мы боремся, а не для того, чтобы занять чье-то место, а тех согнать. Не зависть к богачам, а священная война за право быть человеком, в самом полном смысле этого слова. — Тетя Леля разрумянилась, серые глаза словно стали глубже и прозрачнее. Она закончила внезапно:

— За это не жалко и умереть!.. И вот, Костя, если ты не хочешь счастья народного, свободы от всякой тирании, как могу я тогда тебя уважать? А без уважения какая цена любви…

— Как бы я хотел верить в народ, как ты, — глухо проговорил Костя, — а я вот даже в бога не могу верить, сомнения замучили…

Они замолчали. С улицы доносились пьяные голоса. Где-то кричали: "Караул!" А потом заиграл духовой оркестр, наверное военный, в парке. Мама еще сильнее стала метаться и бредить. Она все вспоминала отца и звала его, а потом ей слышались какие-то колокольчики.

— Тетя Леля вошла в спальню и похвалила меня за то, что я меняю маме компрессы. Она кое-как влила ей в рот лекарство. Я оглянулась. Костя стоял в дверях и, морщась от сострадания, смотрел на маму. Он ее знал с детства и очень уважал.