И чем дольше говорила она, тем снисходительнее делались интонации ее хрипловатого, отрывистого голоса. Будто нагнулась заботливо к малышу и успокаивает: "Не бойся! Не надо бояться!"

Григорий не смог сразу прийти в себя от изумления. А ведь и верно: он же был намного ближе к мине, чем Володька!

Как она сказала? Дурачина? Он - дурачина? Обидные слова эти неожиданно прозвучали для него как музыка...

Но с тем более страстным воодушевлением он принялся описывать Тусе своего Володьку. Какой это был смельчак, выдумщик и какой добрый!..

И опять Туся нетерпеливо прервала его:

- Ну хватит! Мальчик был как мальчик. Такой же, как ты.

Григорий просто опешил от такого святотатства.

(А может, и тогда она ужа ревновала его к Володьке?)

"ИХ" ПОДОКОННИК

Туся сразу взяла с Григорием тон и повадки старшей.

А она не была старшей, просто очень много прочла книг. И даже не в этом, наверное, было дело. Долго болела, чуть ли не с трех лет. А больные дети - это отмечалось не раз - обычно взрослеют быстрее здоровых.

Она была некрасивая. Григорий знал это точно. Как-то молоденькая практикантка сказала при нем подруге: "До чего же эта Темина некрасивая!"

"Да. Бедняжечка..." - вздохнула вторая практикантка, потом, повернувшись к зеркалу, заботливо осмотрела себя и поправила воротничок.

Некрасивая? Вот как!

Сама Туся шутила над своим носом. "Как у дятла", - смеялась она.

Но она нечасто смеялась. Говорила сердито и отрывисто, будто откусывая скончания слов, - не хватало дыхания. От этого слова приобретали особую выразительность.

Бедная худышка, замученная приступами, лекарствами, процедурами, она удивительно умела поставить себя с людьми. Даже Главный Консилиум, наверное, считался с нею. А когда громогласная сиделка опять гаркнула про "ухажера" в его "кралечку", Туся так повела на нее глазами, что та сразу перешла на шепот: "Ой, не сэрдься, сэрдэнько, не сэрдься!" - и отработала задним ходом в дежурку.