- Имеет талант в пальцах! - глубокомысленно говорил отец Володьки. Но тотчас же прибавлял, потому что был справедливым человеком: - А морских ног не имеет. И зачем ему, скажи, маяться в море? На берегу тоже работы хватает. Слесарь из него был бы подходящий.

Володька сердился на отца:

- Ну что вы, батя: мается, мается! Да, мается, но молчит! Сами ж видели. Чуть засвежеет, весь делается зеленый, но пощады у моря не просит. Зубы стиснет и работает!.. А ноги что! - Он пренебрежительно отмахивался. - Еще отрастут морские ноги!

Домой Григорий написал, чтобы не беспокоились за него, "все добрэ", у вожака ватаги принят как родной и ходит не только в море, но и в школу. Все довольны им, море - тоже. (Пришлось-таки взять грех на душу!)

...Летом ватага ловила кефаль, серебристые стада которой близко подходят к берегу. Осенью та же кефаль, войдя в возраст, называется лобанами. Рыбу лежень, плоскую камбалу, ловят на крючковую снасть. А ставрида по глупости идет на подсвечивание.

Чего только нет в этом Черном море! И названия-то у рыб диковинные, как они сами; расскажи в Гайвороне - не поверят.

Был в море, например, звездочет, забавный уродец. А еще морская игла, морской скорпион, морской таракан, морская собачка (умеет больно щипаться), морская лисица (или скат), морской петух, морской конек (похож на шахматного).

А у берега, под камнями, водились крабы, и среди них - стыдливый (назван так потому, что, будучи пойман, закрывает клешнями "лицо").

В море обитал также моллюск-диверсант. На вид был безобидный червячок, но аппетит имел огромный; питался деревянными сооружениями: сваями и днищами судов. За три летних месяца успевал проточить доску до пяти сантиметров в глубину. Из-за него деревянные суда обшивают медью или цинком и стараются почаще вытаскивать на берег для просушки.

Море полно загадок. Со дна его раздаются голоса - чаще всего ночью. В Гайвороне сказали бы, перекрестясь: "Души утопленников" - и стали бы обходить берег стороной.