Контуженый с неохотой прервал еду. Буркнул:

- Ругаю.

- За чего?

- За германский мир. За посрамленье России!

Красногвардеец Сунцов хихикнул:

- Артист!

Пудовочкин с удовольствием глядел на калеку.

- А чего тебе Россия? Ей до тебя, чай, и дела нет.

Арестант всмотрелся в него, глаза вдруг налились кровью, он затрясся еще сильнее, притопнул здоровой ногой.

- Как это - дела нет? Я за нее принял мое страданье и желаю принять и мою долю славы! Победи Россия германца - у нее слава! И я могу всякому сказать, что не бросовый я человек, а я человек от славы России!

- Ты погляди! - восхищенно воскликнул Сунцов. Кругом смеялись.

- А ты нахал, - мягко высказал Пудовочкин калеке. - Так и надо. Мы все нахальные. Ешь досыта!

Красные ржали, но без злобы. Солдат потоптался и опять за колбасу. Вдруг увидел направленный на него пистолет. Десятизарядный "манлихер" в ручище гиганта представлялся дамским оружием.

Гужонков с набитым ртом спросил так, как спрашивают, нет ли чего запить:

- Убьешь?

- Необязательно. Я нахальных уважаю. Назови кого-любого врага заместо себя, вон хоть бы колбасника, мы ему - аминь, а тебя возьму в мой штаб.

Стоящий арестант подергивался, а лапища богатыря с пистолетом была недвижна, глаза веселы.

Калека с внимательностью раздумывал:

- В штаб?

- Ага! Ты человек военный. Нахальный. Будешь не бросовый, а от нашей славы человек, от ба-а-льшой славы...

Гужонков подался к сидящему: - Серун! - внезапно кинул руку ему в лицо. Кулак слегка коснулся его носа. Пудовочкин неожиданно - нестерпимо-режуще для слуха - взвизгнул, прыжком взлетел на ноги, отпрыгнул назад, крича: А-ааа! - стреляя в Гужонкова.

4.

Его бросило навзничь, пули опять и опять пронзали бьющееся тело. Бородатый, пятясь, разряжал в него "манлихер", крикнул так, что крик показался не слабее выстрелов:

- Он меня докоснулся!