— А зачем с вами эта старая сволочь?

— Это кто, извините, старая сволочь? — взвился Юрий Львович.

— Спокойно, — сказал я. — Так вы собираетесь нам открывать?

— Открою, — после паузы ответил Танненбаум. — Подождите минутку, я хотя бы оденусь. Я вас не ожидал. Я нездоров.

Мы стояли на крыльце. Настроение было довольно-таки поганым… А каким же оно должно быть в такой ситуации?

Юрий Львович вдруг быстренько соскочил с крыльца и убежал за угол дома.

Я подумал, что ему приспичило помочиться, и ошибся. Секунд через тридцать возбужденный хроникер вернулся и зашептал:

— Он! Точно он! Я в щель между шторами подсмотрел: что-то он в стенном шкафу подшустрил… поди — улики прятал. Перепуганный — сам с собой говорит. Щас узнаем, щас правда-то вся вылезет.

Я молчал, смотрел в сторону. Было очень противно. Снова раздались шаги, распахнулась дверь, и лысый шар танненбаумовской головы блеснул в проеме.

— Прошу вас, коллеги… Не ждал, не ждал.

Первым вперед рванулась «старая сволочь». Поравнявшись с Танненбаумом, Юрий Львович остановился, пристально посмотрел ему в глаза и сказал:

— Хе-хе, дружище… Видим, что не ждали.

Один за другим мы вошли в гостиную.

Все здесь было так же, как в моем шале:

«Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым». Вымпелы, почетные грамоты, бюст Гагарина на телевизоре…

— Чем обязан, господа? — спросил Танненбаум. — Я, признаться, нездоров и намеревался лечь спать…

— У нас есть к вам, Евгений Кириллович, несколько вопросов, — сказал я.

— Если я смогу на них ответить…

— Сможете, дорогой, сможете, — штопором ввинтился между мной и Повзло Юрий Львович. — Придется ответить-то… хе-хе.

Сказав так, хроникер облокотился на дверцу стенного шкафа и побарабанил по нему пальцами. Танненбаум смотрел на него странными, напряженными глазами.

Я бы сказал даже: со страхом… А Юрий Львович смотрел торжествующе.