Андрей Грустнев, чтобы потом свалить все Вронского.
— Может, стоит заняться этим делом? — спросила я.
— Наш отдел заниматься этим не будет, — отрезал Глеб. — Василий Петрович Вронский, кстати, уже звонил Обнорскому, просил помощи.
— Тогда почему ты не хочешь об этом писать?
— Валентина Ивановна, вы, кажется, нынче в архивном отделе работаете? — поинтересовался Спозаранник. — Вот идите и архивируйте то, что положено. В роли расследователя вы проявили себя достаточно, а ваше личное знакомство с Вронским — еще не повод для того, чтобы писать о нем в газете.
«Уже пронюхал», — в ужасе подумала я и тут же успокоила себя тем, что всего Глеб знать не может. Поэтому вслух сказала:
— Твои секретные источники работают безукоризненно.
— На том стоим, — отчеканил Спозаранник, давая мне понять, что наша беседа подошла к логическому завершению.
В архивно-аналитическом отделе Агеева в одиночестве сидела над сводкой.
— Помочь? — спросила я.
— Да нет, — ответила Марина Борисовна. — Уже почти все. Займись лучше газетами.
Ежедневный, обязательный просмотр газет был мукой для меня. Количество вырезок и ксерокопий, которые следовало разложить по многочисленным папкам и завести в компьютер, наводили на меня безотчетную тоску.
— Валя, — обратилась ко мне Агеева, — как ты думаешь, какую рубрику следует поставить к такой информации: мужик топором разрубил жену на части, а сам сиганул в окно с шестого этажа?
— Окна. Расчлененные трупы. Любовь, — без запинки продиктовала я, просматривая очередную газету.
Внезапно мое внимание привлек броский заголовок «Пожар получил наименование циничного». Нет, в статье шла речь не о редакции «Сумерек Петербурга», а о неведомом фонде социальной защиты, но слово «циничный» прочно засело у меня в мозгу. Я опять вспомнила Вронского, его звонок и то, что он солгал мне, сказав, что не звонил Обнорскому. Но зачем?