Так было до той памятной ночи...

Застава наша стояла в открытой степи, в каких-нибудь ста шагах от границы с Ираном. А напротив было иранское селение и стоял иранский пограничный пост. Стоило подняться на вышку, как и селение и пост просматривались отличнейшим образом. Зрелище получалось довольно унылое. Представьте себе беспорядочное нагромождение глинобитных хижин с нахлобученными на них островерхими соломенными крышами. Вместо окон узкие отверстия без стекол, без рам. Ни одного деревца, ни одного кустика во всем селении. Голая глинистая земля во дворах и на улицах. В жару пылища, в дождь - грязь. И великое множество тощих облезлых псов. Ночью лают - спать не дают. Ребятишки бегают, взрослые слоняются со двора во двор, что-то делают, о чем-то разговаривают. Женщины, мрачные как монахини, в длинных черных одеждах, сидят на корточках перед дымными очагами. Иногда доносятся оттуда выкрики или пение на азербайджанском языке: в селении живут иранские азербайджанцы. Только староста да два-три богатея были фарсы, или персы.

- Твои сородичи, Октай, - говорили мы.

- Вижу, - вздыхал Октай и долго молча смотрел на своих сородичей, а потом начинал горячо говорить: - Почему так получается? И мы азербайджанцы, и они азербайджанцы. Так? Почему мы как люди живем, а они как бездомные? Почему не перейдут к нам? Ведь рядом, совсем рядом! Разве бы мы их не приняли?

- А может, им нравится у себя жить? - осторожно возражали Октаю.

Тут он совсем выходил из себя:

- Ты - глупый человек! Что значит, им нравится? Не может этого быть.

- Не встревай не в свое дело.

- А-а! - в сердцах отмахивался Октай. - Это не ответ.

Но так было на первых порах. Потом он привык и махнул рукой: сами виноваты, раз терпят такую жизнь.