Нас, конечно, больше интересовал их пограничный пост. Тоже не дворцом выглядел. Облупившиеся, в трещинах глинобитные стены. Глухой двор, обнесенный дувалом. В дувале - бойницы. Над дувалом - высокая наблюдательная вышка из кирпича. На вышке - будочка, похожая на скворечник. Вокруг будочки - площадка без перил. На площадке с рассвета до темноты топчется часовой. Время от времени поднимает к глазам бинокль и рассматривает нашего часового - долго, в упор, словно давно не видел.

Мы знали, что солдатами на посту служили тоже иранские азербайджанцы. Командир, кажется, был фарсом. Знали и его фамилию - лейтенант Хасан Ризэ. Это был тощий, голенастый человек в островерхой щеголеватой фуражке. По селению он разъезжал на велосипеде, важно восседая на нем и широко растопыривая колени.

Господин лейтенант имел хамскую привычку лупить солдат по физиономиям. Выстроит подчиненных во дворе поста, подаст команду "смирно", вызовет провинившегося из строя и на виду у всех хлещет его по лицу. Деловито хлещет - по левой щеке, потом по правой, затем опять по левой и опять по правой. И боже упаси, чтобы солдат нарушил стойку "смирно". Он должен стоять как истукан, иначе - карцер или битье палками.

- Черт знает что! - возмущался Октай. - Не могут сдачи дать этой скотине! Эх, серость, забитость... Меня бы тронули, так...

Однако ничего на той стороне не менялось.

На вышку частенько взлетали курицы, прохаживались у ног часового. Когда ему становилось скучно, он пинал их или делал на руках стойку. А то вдруг начинал нам показывать кукиш и отдавать честь левой рукой, как дурачок. Но мы понимали, что это не дурачество...

Однажды в селение прикатила крытая автомашина, вроде нашей кинопередвижки. На ней был установлен огромный радиорупор, похожий на старую граммофонную трубу. Не успела машина остановиться среди хижин, как из трубы грянул военный марш. Вокруг машины стали собираться люди. Марш сменился государственным гимном, а когда он смолк, раздался бодрый мужской голос. Кто-то в микрофон произносил речь.