- Я знаю, - опять кривится Аня. - К нам сегодня прибывает новая пациентка, по всей видимости, молодая стерва. Врачиха хочет обезопасить наших мужиков от нее.

Наступило молчание.

- Не доживем мы до революции, девочки, это точно, - тоскливо сказала Татьяна, прервав молчание.

Я упросил Пантелеймоновну разрешить мне встречу с Николаем. Угрюмый санитар с респиратором на лице повел меня в реаниматорскую. В большой, на половину стеклянной ампуле лежало красивое мужское тело чуть прикрытое белой простынею. Грудные мышцы, бицепсы, мощная шея, отчетливо выступали на ружу, создавая величие гармонии. Я подошел поближе и поднял со щитка микрофон на витом проводе.

- Николай, это я, Борис.

Тело зашевелилось, глаза открылись.

- Борька, привет. Во вляпался то. Тебе Пантелеймониха чего-нибудь говорила о моей болезни?

- Сказала, что ты дурак.

И вдруг губы Николая раздвинулись в улыбке.

- Так и сказала?

- Сказала. Чему ты радуешься?

- Да ничего.

- У тебя действительно что то серьезное?

- Пустяк. Натер на одном месте кожу.

- Был бы пустяк, тебя бы в эту капсулу не засунули бы.

- Ну брось ты, это излечимо. У других может быть и не прошло бы, а у меня все в порядке. Вот у Ирочки действительно кожная проблема, береги ее.

Чего это они, и Пантелеймониха, и Николай мне все жужжат про Ирку? Николай между тем, продолжал.

- Эта девочка самое хрупкое создание в отделении..., - он потянулся в капсуле и уперся ладонями в стекло. - Эх... на волю бы, вот там бы нагуляться и потом со спокойной совестью можно было бы загреметь...

- Дурак ты, действительно Пантелеймониха права.

- Борька, - он смеется, - тебе надо влюбиться по уши, тогда я тебя тоже дураком назову.

- Колька, если ты надолго здесь, тебе чего-нибудь надо? Может кому-нибудь, что-нибудь передать...

- Ничего не надо. Мне включают радио и я кайфую от музыки и политической трескотни.