Пообедали мы, она мне, не глядя, так и говорит из сторонки: "Вот все-таки от тебя теперь помочь по хозяйству будет... Теперь каждый день молоко на места носить будешь". Я ей на то: "Тяжелого труда в этом не вижу..." А сам про себя думаю: "Только уж от дамочки этой теперь надо подальше стоять!.."

И что же ты думаешь? На другой день приношу молока ей, трафлю, чтобы мне и в комнату к ней не всходить, нет, зазвала...

- Зазвала? - передернул губами Евсей.

- За-зва-ла!

- И скажешь, небось, опять ульстила?

- Уль-сти-ла!

- Вот яд!

- Чистый яд!.. И все Фене своей я не спопашусь как покаяться, потому что эта волынка пошла у нас каждый день... И так, что уж дама эта говорить начинает, что без меня она жить не может и меня от Фени оторвет, а меня в Чугуев-город возьмет. Я ей разъясняю, конечно, что двор этот, в каком мы жили, и опять же козы две, с каких молоко ей пользу доставляет, это все моя рана в голову смертельная, моя есть сила рабочая, кровь моя пролитая, кости мои поломанные... Что этого я ни в жисть не могу решиться, что это - мой угол вечный...

А тут уж октябрь месяц на дворе, и холодеть по утрам стало, и дамочка моя домой собираться вздумала: она в Севастополе вроде как на даче жила, крымским воздухом пользовалась, а муж ее в Чугуеве служил. "Собираюсь, говорит, я домой... Отпросись у своей Фени, меня хоть до Харькова проводи... За это от меня тридцать рублей получишь: вам с Феней лишние в хозяйстве не будут, а ты не больше как за трое сутков обернешь..."

Ну, конечно, за три дня три золотых десятки кто не хочет заработать. Всякий, я думаю, не против этого... Я Фене и говорю: "Так и так - женщина хворая, нуждается в помощи... Как ты мне скажешь?" - "Пускай, говорит, деньги вперед дает". Я той сказал, а та на это уперлась: "Я и так израсходовалась, а в Харькове меня муж стренет, у него возьму, тебе дам". Гляжу, на это Феня хоть поворчала, однако меня пускает.