Вот доехали мы до Харькова, и мне она десятку в зубы, - подавайся теперь, Павлуша, назад к своей Фене! "Как же это так? - говорю ей при всех на вокзале. - Выходит, вы есть - первая обманщица?" А она мне при всех свое слово: "Как это я - обманщица? Я ведь двадцать рублей Фене вашей уж отдала, а это последние - десять". - "Быть этого, говорю, не может!" - "Как это, она мне, - быть не может! А что раньше я за тебя сто рублей Фене твоей уплатила, этого тоже не может быть?" Я так голову свою в плечи всунул и, обомлевши, стою, а кругом, конечно, народ. "Ты, говорит, купленный мною был за сто рублей для моей утехи, а теперь поспешай домой скорей - может, обратный поезд идет, а то муж ее, Фени твоей, из города Омского должен со службы в запас приехать, можешь ты и дому свово не оттягать".

Как сказала мне это еще, я рот разинул, а закрыть его не в состоянии: свело мне тут все, и слова сказать не могу. А она мне: "Вот и муж мой меня ходит - ищет... Сейчас ему шумну, а ты уходи, меня при нем не срами, как меня срамить не за что: я свое уплатила". Оглянулся я, где этот муж, а она от меня в другую сторону, а кругом народ как в котле кипит, - так меня от нее и оттерли... Ну, все-таки я заметил, - в дверях назад оглянулся, - она с чиновником лет пожилых целуется, а он картуз зеленый над головой держит, и голова вся блестит, лысая: не иначе, что это и был муж ее... А тут вступило мне: "А что как не обманула... А вдруг к моей Фене и в сам деле муж из города Омского? Вдруг и в сам деле это все у них было сговорено?.. Что такое баба? Внутренний вор. Разве она по правде когда жила? Она только свою линию всегда соблюдала..."

Как вступило мне это, я сейчас на поезд, как раз встречный был, да домой.