Я знаю, все, что ты говоришь, о моя душа, также и моя мысль. Но едва ли я живу в соответствии с ней. Душа сказала: «Как, скажи мне, ты можешь считать, что мысли тебе помогут?» Я всегда буду ссылаться на то, что я человек, всего лишь человек, который слаб и иногда не справляется. Но душа сказала: «Ты думаешь, это и значит быть человеком?» Ты сложна, моя душа, но ты права. Как мало мы вверяем себя жизни. Мы должны расти, как дерево, которое также не знает своего закона. Мы связываем себя намерениями, не осознавая, что намерения становятся ограничениями, да, отвержением жизни. Мы считаем, что сможем осветить тьму намерением, и с его помощью проложить путь свету.

Позволь пожаловаться только в одном: я страдаю от насмешек, моих насмешек. Но моя душа сказала мне: «Ты невысокого мнения о себе?» Я не считаю так. Она ответила: «Тогда слушай, ты невысокого мнения обо мне? Ты все еще не знаешь, что пишешь книгу не для того, чтобы подпитать свое тщеславие, а разговариваешь со мной? Как ты можешь страдать от насмешек, если обращаешься ко мне с теми словами, что я тебе дала? Так ты знаешь, кто я? Ты постиг меня, определил, вывел в мертвую формулу? Ты измерил мои пропасти, исследовал все пути, по которым я еще только собираюсь тебя вести? Насмешка не может задеть, если ты не тщеславен до мозга костей». Твоя истина тяжела. Я хочу сложить свое тщеславие перед тобой, поскольку оно меня ослепляет. Видишь, поэтому я думал, что мои руки пусты, когда пришел к тебе сегодня. Не предполагал, что это ты наполняешь пустые руки, если только они готовы раскрыться, хотя они не готовы. Я не знал, что я твой сосуд, пустой без тебя, а с тобой — наполненный до краев.

[2] Это была моя двадцать пятая ночь в пустыне. Столько времени потребовалось, чтобы пробудить душу от тенистого бытия к ее жизни, пока она не появилась предо мной как отдельное, свободное существо. И я воспринимал ее тяжелые, но целебные слова. Мне нужно было их принять, ведь я не мог преодолеть насмешку во мне.