В прибрежных кустах осторожно треснула ветка. Кто-то тяжелый наступил на нее. Шесть ружей поднялись. Еще раз треснул валежник, теперь уже ближе.

Собаки, рыча, попятились. Зоркий глаз проводника на" щупал в зарослях две черные тени. Он зашептал:

- Смотрите... Вон в кустах Держать на прицеле... Огонь!..

Разом грянули выстрелы. Кава и Туй, преодолевая страх, кинулись в кусты. Оттуда послышался глухой и грозный рев зверя, потом дикая возня и победное рычание Туя. Разведчики вошли в заросли.

Огромный бурый медведь бился в предсмертных судорогах. В горло ему впился Туй. Умный пес был неузнаваем. Дикие инстинкты вспыхнули в нем при виде крови. Он рвал свою жертву и свирепо рычал. Его с трудом отогнали и насилу успокоили. Когда осветили примятые кусты, то увидели, что в лес уходила кровавая дорожка: второй медведь, несомненно тоже ужаленный пулей, ушел в заросли.

Преследовать раненого зверя ночью Любимов запретил, да это, собственно, и не нужно было. Покой был восстановлен, нарушители наказаны, а мяса теперь хватит надолго. Медведь весил не меньше трех цент-неров. Добычу вытянули па поляну. Медведь оказался старым, матерым зверем. Бурая шерсть его слежалась и висела клочьями. Огромные, почти вершковые когти и зубы пожелтели от времени.

Пока все обсуждали происшествие, Лука Лукич явился на место с ножом и веревкой.

- Мне окорочок треба... - заявил он и стал быстро и ловко разделывать тушу. - Утром будут "свиные отбивные" из медвежатины! Идите спать.

Прошла еще неделя. Палатку перенесли дальше от берега. Разведчики били глубокие ямы-шурфы среди песчаных отложений долины, лазили по склонам террас, промывали пробы. Усков ходил возбужденный и радостный: