Помню горячий шепот Владимира Ивановича, уговаривающего меня в ночной тиши барака не быть трусом и уходить сейчас же вместе с ним: "Увидишь, стоит нам с тобой проявить решительность - и остальные пойдут за нами. Так подымем же людей... Пойми, у многих из нас за годы ссылки застыла кровь. Этих людей надо разогреть... Решайся..." Во мне боролись два чувства - желание идти, действовать, рисковать и бороться сейчас же, сию минуту и в то же время осторожность, осмотрительность, свойственная моему возрасту. Я отмалчивался, не решаясь согласиться и бессильный в то же время сказать "нет".

Почему я в конце концов поддался уговорам молодого и энергичного Сперанского, не могу дать себе в этом отчета. Знаю только одно. Ранним утром 20 сентября, когда ночной морозец уже сковал закрайки рек и припорошил густым инеем луговые травы, мы с ним вдвоем ушли из поселения. Вдвоем... Голос рассудка остановил других. Но мы уже не могли оставаться. Нас провожали сердечными пожеланиями успеха. Товарищи поделились с нами всем самым дорогим для них, со слезами на глазах пожали нам руки, но в их глазах была плохо затаенная грусть: они боялись за нас. И справедливо боялись. Риск был слишком велик.

Но мы все же ушли.

Так начался наш поход, о котором я теперь рассказываю в своем дневнике, надеясь, что участливые руки моих спасителей передадут когда-нибудь эту запись надежным людям и друзья по ссылке узнают о судьбе своих товарищей, ушедших в неизвестность в осенний день двадцатого года.

...Сейчас начало нового, 1921 года. Я лежу в яранге моего друга Гавриила Протодьяконова с отмороженными ногами и опустошенной душой. Моего товарища, моего Володи, как я стал называть Владимира Ивановича Сперанского в конце нашего похода, уже нет в живых. Недолго осталось жить и мне. Это я знаю совершенно точно. Напрасно ты, добрый мой спаситель, призывал ко мне самого знаменитого и страшного шамана из далекого Оймякона и почтительно стоял в углу, ожидая, пока старый бестия выгонит из меня злых духов.