- Кто из вас видел Юранда? - спросил он.

- Я, - ответил де Бергов.

- Он жив?

- Жив. Лежит в той самой сети, которой мы его опутали. Когда он очнулся, кнехты хотели добить его, но капеллан не позволил.

- Добивать нельзя. Он у Мазуров человек значительный, они подняли бы страшный шум, - возразил Зигфрид. - И скрывать все, что случилось тут, нам не придется, слишком много было свидетелей.

- Что же нам говорить и что делать? - спросил Ротгер.

Зигфрид задумался.

- Вы, благородный граф де Бергов, - заговорил он через минуту, поезжайте в Мальборк к магистру. Вы томились в неволе у Юранда и как гость ордена вовсе не должны непременно за нас заступаться, вам поэтому скорее поверят. Расскажите обо всем, что вы видели, о том, как Данфельд отбил у пограничных разбойников какую-то девушку и, думая, что это дочь Юранда, дал ему знать об этом, как Юранд прибыл в Щитно и... ну, о том, что было дальше, вы сами знаете...

- Простите, благочестивый комтур, - сказал де Бергов. - Я томился в Спыхове в тяжкой неволе и как ваш гость охотно свидетельствовал бы за вас; но скажите мне, чтобы совесть моя была спокойна: не было ли в Щитно подлинной дочери Юранда и не вероломство ли Данфельда разъярило так ее грозного отца?

Зигфрид де Л?ве не сразу ответил. Лютой ненавистью ненавидел он польское племя, даже Данфельда превосходил жестокостью, и хищен был, когда дело касалось ордена, надменен и алчен, но не любил строить козни. Тяжелым испытанием, отравлявшим всю его жизнь, были эти козни, ставшие уже, вследствие безнаказанности и самочинства крестоносцев, общим и неизбежным явлением в жизни ордена. Де Бергов затронул его самое больное место, и только после продолжительного молчания старик сказал: