- Воистину, разум и опыт жизни глаголет вашими устами, - произнес Ротгер. - Если бы мы свалили всю вину на Данфельда, его дурные дела все равно приписали бы ордену, стало быть, и всем нам, и капитулу, и самому магистру, а так будет доказана наша непричастность и во всем будут повинны Юранд и поляки, которые дышат злобой на нас и знаются со злыми духами...

- И пусть тогда судит нас кто хочет: папа ли или римский император!

- Да.

На минуту воцарилось молчание, затем брат Ротгер спросил:

- Что же мы сделаем с дочкой Юранда?

- Давай подумаем.

- Отдайте ее мне.

Зигфрид посмотрел на него и сказал:

- Нет! Послушай, молодой брат! Когда дело касается ордена, нельзя потворствовать слабостям ни мужчины, ни женщины, но нельзя потворствовать и своим собственным слабостям. Данфельда покарала десница господня, ибо он не только хотел отомстить за обиды, нанесенные ордену, но и удовлетворить свою похоть.

- Вы плохо обо мне думаете! - возразил Ротгер.

- Нельзя потворствовать своим слабостям, - прервал его Зигфрид, - ибо плоть и дух ваши станут немощны и жестокое это племя со временем так придавит коленом вам грудь, что больше вы уже не восстанете.

И в третий раз он мрачно оперся на руку головой, и видно было, что говорит старик только с собственной совестью и себя только подразумевает, потому что через минуту он сказал:

- И на моей совести много людской крови, много мук, много слез... И я, когда дело касалось ордена и я видел, что силой не возьмешь, без колебаний искал иных путей; но когда я предстану пред судилищем господа, которого чту и люблю, то скажу ему: <Для блага ордена я свершил сие, а себе избрал одно лишь долготерпение>.

Сжав руками виски, он поднял глаза к небу и воскликнул: