Правда, это не понравилось старому Зигфриду из Янсборка; но сам комтур сказал ему: <Не хмурьтесь, то-то будет потеха!> И они тоже стали глазеть на Юранда; случай и впрямь был исключительный, ибо раньше рыцарь или кнехт, увидевший его так близко, закрывал обычно глаза навеки. Некоторые говорили: <Плечист, ничего не скажешь, хоть и кожух на нем под вретищем; обвертеть бы его гороховой соломой да водить по ярмаркам...> Другие, чтобы стало еще веселей, потребовали пива.

Через минуту зазвенели пузатые братины, и темный зал наполнился запахом пены, стекающей из-под крышек. <Вот и отлично! - сказал, развеселившись, комтур. - Эка важность, опозорили его!> К Юранду снова стали подходить крестоносцы; тыча ему в бороду братины, они приговаривали: <Что, мазурское рыло, небось хочется выпить!> А некоторые, плеснув себе в пригоршню пива, брызгали ему в глаза. Юранд стоял в толпе, оглушенный, уничтоженный; наконец он шагнул к старому Зигфриду и, чувствуя, что больше ему не выдержать, крикнул во весь голос, чтобы заглушить шум, стоявший в зале:

- Заклинаю вас всем святым, отдайте мне дочь, как вы обещали!

Он хотел схватить старого комтура за правую руку, но тот поспешно отодвинулся и сказал:

- Прочь, невольник! Чего тебе надобно?

- Я отпустил Бергова на волю и сам пришел сюда, потому что вы обещали отпустить за это на волю мою дочь.

- Кто тебе обещал? - спросил Данфельд.

- Ты, комтур, коли только есть у тебя совесть.

- Свидетелей тебе не найти, а впрочем, они и не нужны, когда речь идет о чести и слове.