Наутро я снова поехал в больницу и там нос к носу встретился со съемочной группой. Конечно, они все были круто возмущены… И почему-то их агрессия выплеснулась на меня. Мне «припомнили» историю академика Глебова… и «мерседес» Жванецкого… и разбитое в прошлый Новый год лицо режиссера Германа… Обо всех этих прискорбных инцидентах говорили так, как будто это я угнал тачку Жванецкого и разбил Герману лицо.

Спокойным оставался только сам Худокормов. Выглядел он худо и чувствовал себя, хотя и старался это скрыть, тоже худо.

Своим он сказал:

— Вы-то что возмущаетесь? Вам радоваться надо.

— Чему же радоваться, Ян Геннадьевич?

— Дня три-четыре я тут прокантуюсь. Так что всем вам нежданно-негаданно маленький отпуск подфартил.

Господа актеры дружно повозмущались «чудовищным цинизмом», как выразился оператор, своего шефа, засыпали его цветами, фруктами и наконец ушли. А я остался.

— Вот так, Андрей, — сказал Худокормов. — Потенциал искусства, конечно, может иногда ошеломлять, но железяка по голове ошеломляет еще круче… Теперь я знаю это точно.

— Это вы как режиссер говорите?

— Нет, как человек, которого «ошеломили», — усмехнулся Худокормов.

— Вы видели нападавшего, Ян?

— Какое к черту! Бац по голове — и все… затемнение.

— Худо.

— Да черт с ним. Не убили — и то слава Богу.

— С этим поспорить трудно, — согласился я. — Но очень плохо, что вы не видели разбойничка в лицо. Даже если его сумеют установить, так не удастся привязать к этому конкретному эпизоду.

— А ты считаешь, что можно его установить?

— Попробовать можно… Менты уже приходили к вам?

— Нет, не было никого.

Мысленно я матюгнулся, но вслух сказал:

— Что у вас забрали?

— Бумажник, часы и телефон… Часы жалко.

— Дорогие? спросил я, пытаясь вспомнить, какие часы были у Худокормова.