"Да, Ксения... человек внутренне свободный, - размышлял, прогуливаясь, Турпанов. - а все-таки..." Что "все-таки", - он хорошенько не знал. На языке сбивчивых туманных мыслей его - это выражало животное чувство превосходства мужчины. Она спорила редко, а если спорила, то утверждала всегда что-нибудь шедшее вразрез со всеми его установившимися понятиями, и было видно, что высказанное принадлежит ей. "Пожалуй, я не знаю ее, - подумал Турпанов, - и не надо знать, так лучше, может быть, она просто недалекая, но добрая".

Он перешел дорогу, думая повернуть назад, как вдруг заметил двигающийся, неясный силуэт человека, идущего навстречу. Очертания фигуры показались ему знакомыми. Через минуту он поклонился и обрадовался. Это шла Марина Савельевна Красильникова, ссыльная, вдова убитого на войне офицера; на Тошном ее звали попросту Мара. Турпанов разглядел ее улыбку, выразившую веселье и зябкость. Полная, белокурая и высокая, она в темноте казалась стройнее и меньше.

- А, здравствуйте, - более бодрым, чем всегда, голосом сказал Турпанов. - Вы гуляете?

- Да вышла пройтись. А вы?

- Тоже. Я провожу вас, - сказал Турпанов. - Знаете, жена в город уехала. И не предупредила. Я вот хожу и ломаю голову: зачем?

- Ну, по хозяйству что-нибудь, а вы беспокоитесь?

- Нет, зачем же... - Турпанов перебил себя: - Ну что, как дни вашей жизни?

- А вот скоро срок мой оканчивается, - радостно и серьезно заговорила Мара. - Вы, бедняжки, будете здесь сидеть, а я уеду. Уеду, - повторила она, как бы стараясь полнее представить прелесть освобождения. - В Москве остановлюсь на месяц; там ведь у меня, знаете, знакомства... Два года жизни убито. Теперь догоняй! И догоню.