Для классической русской литературы замкнутое, партикулярное пространство — это плохо: такова комната Раскольникова, похожая на гроб, чеховский человек в футляре, гоголевская Коробочка и т. п. А открытое пространство — это причастность «общей жизни», «сверкающая, чудная, незнакомая земле даль, Русь!», «приюти ты в далях необъятных» и т. д. В еврейской (а отчасти, кстати говоря, и европейской) традиции символика замкнутого пространства, как правило, иная: дом — это защита и женская сущность (как сказано: «женщина — это дом»), храм — обиталище Шхины и т. п.

С другой стороны, то, что нашла эта женщина в тексте «эшет хайль», — на ивритском феминистском жаргоне называется «адара», по-английски — disclosion. На русский это слово, вероятно, можно перевести как выдворение. Disclosion — это излюбленный феминистский термин, означающий вытеснение женщины в социальных и культурных структурах из центра на периферию, в замкнутое место — и прежде всего в дом, который в подобном контексте воспринимается как тюрьма; это пространственное выражение второсортности женщин в патриархальной культуре. Вряд ли моя ученица читала «Sexual Politics»: это был крик души, идущий изнутри, из ее собственного женского опыта, который мне понятен — я ведь тоже из России. Непонятно другое: почему мученический опыт русской советской женщины, жены пьющего мужа и дочери пьющего отца, совпал с хронотопом, разработанным дошлыми американскими феминистками, поборницами здорового образа жизни, которые, заметьте, сроду в очередях не стояли и не стирали белье вручную? Откуда в них это вечно бабье? А ведь есть…

Конечно, можно объяснить, что муж достойной женщины — совсем не тунеядец и у ворот сидит не просто так — у ворот, как хорошо известно из Талмуда, заседал малый Сангедрин, городской совет, исполнявший также судебные функции. Это значит, что муж достойной женщины — судья и уважаемый человек, но своим высоким общественным статусом он отчасти обязан супруге.