Кроме того, я люблю перебирать патроны, крутить их в пальцах, ощущая гладкость, упругость и маслянистость поверхности. Мне нравится осмысленность конфигурации пули, я словно вижу, как она летит, маленькая и беспощадная, ввинчиваясь в воздух и не сбиваясь с траектории, летит все время головкой впе-(ед, головкой вперед, пока не ударится в цель и не поразит ее. Удивительный плод человеческого разума! Ее миниатюрность лишь подчеркивает величие мысли, задавшей ее. Кусочек свинца, поражающий целую кизнь, -- это ли не удивительно?

23 ноября. 21.00. Оберст Хунд может начинать беспокоиться о своем втором перстне: сегодня я убил четверых русских, ни разу не покинув "Вольту" -- позиция блестящая. Они вышли с лопатами на изгиб своей траншеи и были видны все, как один. Четырьмя патнами у меня стало меньше.

24 ноября. 21.00. Чтобы не демаскировать "Вольту",-- сегодня перешел в блиндаж No 2. Еще четыре патрона. Мне везет -- ни единого патрона не трачу даром. Вольф сообщил по секрету, что Хунд поручил наблюдать за мной в стереотрубы: для контроля.

25 ноября. 21.00. Вернулся на "Вольту". Еще четверо, но -- шестью выстрелами. Устал невероятно. Только что позвонил Хунд: "Как успехи, дорогой гауптман?" Я: "Имею право на однодневный отпуск, дорогой оберст". Он: "Неужели?" Я: "Да, за три дня -- двенадцать". Он: "И вы уверены, что двенадцать?" Я: "А вы не уверены?" Он: "Я абсолютно уверен в вашем честном слове офицера рейха, дорогой гауптман". Я: "Спасибо, дорогой мой оберст. Не спускающие с меня глаз по вашему приказанию наблюдатели могут подтвердить, что я умею дорожить честным словом офицера". Он поперхнулся, потом сказал: "Я дал слово господину генералу обеспечить вашу безопасность, а поэтому, дорогой гауптман, считайте себя в однодневном отпуске. Мне кажется, вы были излишне откровенны с противником, и ваш "почерк" может насторожить русских. Один день перерыва не помешает..."