Кудахтин же отозвался, задумчиво растирая на ладони цветки в труху и нюхая их усиленно:
- Вспоминаю, признаться, и я что-то... Кажется, у моей бабушки за иконами такой букетик лиловенький стоял, только сухой уж, конечно... Лаванда, да... кажется, так это и называли. Именно вот подобный запах. А я, признаться тебе, даже и не думал никогда над таким вопросом: долго ли в нас живет память на чепуху на эту - на запахи... Оказывается - долго.
Белогуров же посмотрел на него светившимися изнутри изумленными глазами и проговорил негромко, но выразительно:
- Вот, видишь ты, за что боролись тут мы, партизаны? Соображай, брат! И, подбросив голову и крякнув, добавил: - Эх, я бы здесь пчел развел при такой взятке - ульев сто!
- А может, тут и без тебя развели... Пасеки нет тут у вас, пчельника, а? - спросил мальчика Кудахтин.
- О-о, пчельника! - усмехнулся, играя бечевкой, Володька. - Есть пчельник.
- Эх, черт! Да от таких цветов вкусных мед-то какой должен быть душистый! - Даже глаза зажмурил, покрутив головой, Белогуров и спросил Володьку: - Большой пчельник, не знаешь? Сколько ульев?
- Ну, почем же он знает? - сказал Кудахтин.
- Не-ет, брат, это, видать, такой профессор, что все здесь отлично знает.
- Сказать? - хитровато прищурился Володька.
- Скажи, пожалуйста, будь настолько добрый.
- Двести - вот сколько.
И тут же девочка, вздохнув, повторила, как эхо:
- Двести - вот сколько!
III
Черный локомобиль с толстой вертикальной трубою стоял посредине обширного двора и пыхтел через эту трубу деловито ритмически; другая же, тонкая и обернутая парусиной, коленчатая труба шла от него в небольшой, всего шагов десять в длину балаган, наскоро сколоченный из досок. С задней стороны этого балагана, совершенно открытой, стояла подвода, запряженная парой некрупных пестрых бычков, у которых белые прямые рога однообразно торчали в стороны.
С подводы вилами ухватистая широкая женщина с пышущим жаром лицом сбрасывала лиловую лаванду на площадку из вершковых досок, делавшую этот балаган как бы двухэтажным. На этой площадке рабочие взвешивали лежавшие плотными умятыми кучами цветы на десятичных весах и потом валили куда-то вниз, в три широких железных куба, окрашенных снаружи суриком. За котлами увидели Белогуров и Кудахтин дощатую перегородку. Это и был завод.