Он хотел еще как-нибудь, сильнее выразить свое неудовольствие, но в этот момент пришел Маслов. Скинув летнее пальто и шляпу, Маслов осторожно погладил свою черную, иноческую бородку, прошелся по комнате, нервно потирая руки, и сел. Чернецкий вопросительно посмотрел на него, удержал беспричинную, судорожную зевоту и выругался.

- Что такое? - тихо спросил Маслов.

Голос у него был грудной, но слабый, и каждое слово, сказанное им, производило впечатление замкнутого, трудного усилия.

- Не люблю опозданий! - ворчливо заговорил Чернецкий. - Это провинциализм и, кроме всего, - неуважение к чужой личности.

- Что же, - меланхолично заметил Маслов, - ведь Геника еще нет. К тому же публика стала осторожнее, избегает, например, подходить кучкой.

- Все равно... Чаю хотите?

- Чаю! - вздохнул Маслов, отрываясь от своих размышлений. - Что? чаю? Ах, нет... Сейчас нет... Разве, когда все...

- Вы о чем, собственно, думаете-то? - громко спросил Чернецкий, вставая с дивана и усаживаясь против товарища. - А?

Маслов сморщил лоб, отчего его бледное, цвета пожелтевшего гипса, лицо приняло старческое выражение, и рассеянно улыбнулся глубокими, черными глазами.

- Думаю-то? Да вот, все об этом же...

Он пошевелил губами и прибавил:

- Не выйдет...

- Что - не выйдет? А ну вас, каркайте больше! - равнодушно сказал Чернецкий. - Выйдет.

- Не выйдет! - с убеждением повторил Маслов, усмехаясь кротко и жалостно, как будто неудача могла оскорбить Чернецкого. - Есть у меня такое предчувствие. А впрочем...

- Гадать здесь нельзя, не поможет! - хмуро сказал Чернецкий. - Я вот верю в противное.

Вошел Шустер, толстый, рябой и безусый, похожий на актера человек. Сел, тяжело отдуваясь, погладил себя по колену и захрипел:

- Областника нет?

- Геника ждем с минуты на минуту! - сказал Чернецкий. - Что грустишь?