Шустер механически потрогал пальцами маленький, ярко-красный галстук и хрипнул, досадливо дергая шеей, втиснутой в узкий монополь:

- Дело дрянь.

Чернецкий вздрогнул и насторожился.

- Что "дрянь"? - спросил он быстро, пристально глядя на Шустера.

- Да... там... - Толстяк махнул рукой и поднял брови. - Выходит путаница с забастовкой... Уврие сами хотят... свой комитет и автономию...

- Скверно слышать такое, - сказал Чернецкий, - и как раз... Ну, что слышно все-таки?

- Ничего не слышно! - прохрипел Шустер. - Вчера фон-Бухель кутил в загородном саду. На эстраде пьянствовал с офицерами и женой.

- Кутил? - почему-то удивился Маслов, покусывая бороду.

Никто не ответил ему, и он снова впал в задумчивость. Чернецкий заходил по комнате, изредка останавливаясь у окна и круто поворачиваясь. Шустер вздохнул, насторожился, услышав быстрый скрип отворяемой двери, и сказал:

- Вот и Геник.

Геник вошел спокойными, отчетливыми шагами, как человек, вообще привыкший опаздывать и заставлять себя дожидаться. Одет он был слегка торжественно и даже как будто с ненужной излишней чопорностью в черный, щегольской костюм. Загорелое, невыразительное лицо Геника от яркой белизны воротничка, стянутого черным галстуком, сделалось задумчивее и строже. Впрочем, менялся он каждый день, и нельзя было определить, отчего это. Но почему-то всегда казалось, что сегодняшний Геник - только копия, и непохожая, с его наружности в прошлом.

Все оживились, как будто с приходом нового человека исчезла неопределенность и пришла ясная, полная уверенность в успехе дела, о котором говорилось до сих пор шепотом, с глазу на глаз, говорилось с огромным напряжением и подозрительной пытливостью ко всем, даже к себе.

Геник встал, неопределенно и замкнуто улыбаясь, но, когда сел, улыбка исчезла с его лица. Он вынул платок, без нужды высморкался и громко спросил:

- Хозяин, а чаю для благородного собрания дадите?