Прощание с отцом было очень тяжелым. И не только для меня и всех родных. Я видела неподдельные слезы людей, некоторые опускались у гроба на колени. Пожилые ветераны приводили внуков, чтобы они запомнили этот день. В крематорий меня не пустила бабушка, думала, что это может быть слишком для 17-летней девочки (ведь только недавно похоронили маму). Те, кто там когда-нибудь бывал, говорят, что это действительно страшно.

^{Последнее фото с отцом. 1973 г.}

В день похорон, в те долгие минуты, когда мы ехали в автобусе из ЦДСА на Красную площадь, когда на улицах Москвы я видела много людей, их слезы, я, цепенея от ужаса, сидела рядом с черной мраморной урной, внутри которой — лишь горстка праха, тогда вдруг смутно начала осознавать, какого человека не стало.

Сами похороны, проходившие по протоколу, официальные речи на Красной площади, даже слезы в глазах Брежнева, пожимавшего мне руку со словами соболезнования, не оставили в моей еще совсем детской и чуткой ко всякой фальши душе никакого следа. Осталась боль потери и увиденные мною в тот день неподдельная любовь и скорбь людей. И все же меня не покидало чувство, что отец не может уйти совсем, что он когда-нибудь вернется.

Ветеран войны, работавший в 1970-х годах в гараже Генштаба, рассказал, что когда 18 июня 1974 года умер маршал Жуков, многие водители-фронтовики из их гаража плакали и не стыдились своих слез. А один знакомый вспоминал, как после кремации Жукова он ехал домой на такси и услышал от таксиста: «Я воевал на Курской дуге. На войне имя Жукова нам придавало храбрости и сил. Сожгли нашу гордость и славу! И ведь похоронят рядом с Мехлисом!»