«В ожидании Пестеля говорили о нем. Рассказывали об отце его, бывшем сибирском генерал-губернаторе, — самодуре и взяточнике, отрешенном от должности и попавшем под суд; рассказывали о самом Пестеле — яблочко от яблони недалеко падает, — как угнетал он в полку офицеров и приказывал бить палками солдат за малейшие оплошности по фронту».

«…— Умен, как бес, а сердца мало, — заметил Кюхля.

— Просто хитрый властолюбец: хочет нас скрутить со всех сторон… Я понял эту птицу, — решил Бестужев.

— Ничего не сделает, а только погубит нас всех ни за денежку, — предостерегал Одоевский.

— Он меня в ужас привел, — сознался Рылеев, — надобно ослабить его, иначе все заберет в руки и будет распоряжаться как диктатор.

— Знаем мы этих армейских Наполеонов, — презрительно усмехался Якубович, который успел в общей ненависти к Пестелю примириться с Рылеевым, после отъезда Глафиры в Чухломскую усадьбу.

— Наполеон и Робеспьер вместе. Погодите-ка ужо, доберется до власти — покажет нам Кузькину мать! — заключил Батенков».

«… — Он! Он! — пронесся шепот, и все взоры обратились на вошедшего.

Однажды на Лейпцигской ярмарке в музее восковых фигур, Голицын увидел куклу Наполеона, которая могла вставать и поворачивать голову. Угловатою резкостью движений Пестель напомнил ему эту куклу, а тяжелым, слишком пристальным, как будто косящим, взглядом — одного школьного товарища, который впоследствии заболел падучею.

Уселись на кожаных креслах с высокими спинками за длинный стол, крытый зеленым сукном, с малахитовой чернильницей, бронзовым председательским колокольчиком и бронзовыми канделябрами — все взято напрокат из Русско-американской компании; зажгли свечи, без надобности, — было еще светло, — а только для пышности. Хозяин оглянул все и остался доволен: настоящий парламент.

— Господа, объявляю заседание открытым, — произнес председатель князь Трубецкой и позвонил в колокольчик, тоже без надобности, было тихо и так.